Вообще же, история Северодвинска в книге рассматривается широко, органично и целостно, в контексте не только советской и даже русско/российской истории, но и истории мировой. Мелькают имена не только первостроителей, но и православных святых, Р. Ченслера, Н. Рубцова, Г. Зюганова и многих прочих известных личностей. Некий местечковый патриотизм, который присутствует в книгах любых местных авторов, не столько понятный и простительный, сколько необходимый и списывающий авторские огрехи, у А. Ипатова органически сочетается с тем понятием гражданского патриотизма, которое иногда не столько пишется, сколько ощущается написанным с большой буквы. При этом автор, говоря о высоких и трагических страницах истории, не впадает в излишнюю патетику (хотя патетических страниц в книге достаточно). Вообще, соблюсти меру в любовных чувствах (напомним: Ипатов любит Северодвинск) достаточно сложно. Чувство любви ­ чувство, предполагающее некие неадекватные аффекты.
      По прочтении сборника, может быть, впервые после письменных трудов всех других местных авторов, складывается некое целостное представление о ментальности такого слова, как “Северодвинск”. И это видение, что хорошо, целиком новое, субъективное и авторское, не опирающееся на предыдущие, в большинстве случаев официозные представления, в той или иной мере навязанные властью. Однако это авторское представление и спорное.
      В некоторых случаях возникновение и последующая история Северодвинска рассматриваются как некий акт тоталитарной советской системы, стремящейся не столько к техническому и промышленному прогрессу, сколько к военному превосходству. Цитата Ленина на нелепом гранитном памятнике прошлому кумиру в центре города ­ одно из доказательств этого. В этом контексте историю и само понятие “Северодвинск” можно рассматривать скорее в русле петербургских традиций, одновременно учитывая, что Северодвинск “технологически” связан в первую очередь не столько с Санкт­Петербургом, сколько с Ленинградом. А помня о совсем недавнем советском прошлом, эта история выступает с одной стороны как “имперская”, в русле традиций Петра Великого. С другой ­ необходимо помнить и о громадном культурном наследии Санкт­Петербурга. А это, в свою очередь, история страдальчески­затуманенных оттенков, воспетых Достоевским и Блоком. Если же вспоминать известных земляков, то более других уместен Федор Абрамов, со староверчески­непокоренным, и часто онтологическибессмысленным мученичеством. Общий же дух “С высоты птичьего полета” скорее рубцовско­великорусский ­ “Тихая моя Родина”...
      Такие, несколько отстраненные, размышления приходят в голову после стихов и текстов А. Ипатова. И это хорошо, что книга наряду с прочими достоинствами ставит некие вопросы, на которые не может быть прямого и однозначного ответа. Это одна из особенностей интересных книг, интересных, по крайней мере, для нашего города. И если автор, начиная свой труд, и будто оправдывая свой северодвинский патриотизм, вспоминает несколько уничижительно­извинительную русскую поговорку (“Каждый кулик свое болото хвалит”), то по прочтении “С высоты птичьего полета” вспоминается другое не менее известное русское и на этот раз оптимистически-­утвердительное выражение: “Где родился ­ там и сгодился” и оно, явно, более подходит к Александру Ипатову.